Отметь знаком плюс те рисунки на которых потовым железам

Отметь знаком + те рисунки на которых потовым железам приходится активно работать

1 Ответ. 0 голосов. Это рисунки (2,3 и 4). ответил 26 Апр от evgeniinazarov_zn Начинающий ( баллов) ○ 1. Книга содержит таблицы, рисунки, схемы и рекомендации, необходимые . его с окружающей средой (земной и космической), в котором постоянно потовым железам, легким и выводятся из организма. Провели закаливание - плюс, нет - .. «чистых тарелок» и хвалят своих детей за то, что те в знак. Нажми, чтобы увидеть ответ на свой вопрос ✍ : отметь знаком + те рисунки, на которых потовым железам приходится активно работать.

Они двинулись дальше, и Ганс Касторп снова заговорил о кашле австрийца. Когда у меня в юности он так и сказал: Так что можешь не расписывать. Но Ганс Касторп не успокаивался и повторял все вновь и вновь, что при таком кашле видишь нутро человека. Когда они наконец вошли в ресторан, его усталые с дороги глаза возбужденно блестели.

В ресторане Ресторан был элегантен, уютен, ярко освещен. В него попадали из холла, первые двери направо, и, как сообщил Иоахим, рестораном пользовались главным образом вновь прибывшие больные, обитатели санатория, почему-либо опоздавшие к обеду или ужину, и те, у кого были гости. Здесь праздновались дни рождений, отъезды, благоприятные результаты общих обследований.

Сейчас в ресторане сидела только одна дама лет тридцати; она читала книгу, что-то напевая и слегка постукивая по столу средним пальцем левой руки. Когда молодые люди заняли столик, она переменила место, чтобы сидеть к ним спиной. Она попала в санаторий совсем молоденькой девушкой и с тех пор так тут и живет. Они расположились у окна, на возвышении, это было самое лучшее место в зале. И вот они сидели друг против друга на фоне кремовой шторы, и на их лица падал свет настольных ламп, смягченный красными абажурами.

Он усердно ел, хотя его аппетит оказался меньше, чем он предполагал. Но у него была привычка усердно есть, даже когда не хотелось, он ел много просто из самоуважения. Иоахим не слишком оказывал честь вкусным кушаньям: Ведь когда проживешь в этом месте тридцать лет и три года… но пил с большим удовольствием и даже самозабвенно; тщательно избегая всяких слишком чувствительных выражений, он вторично высказал свою радость по поводу того, что наконец-то есть человек, с которым можно перекинуться разумным словом.

Выпил и Ганс Касторп, хотя его лицо уже пылало. Однако ему все еще было холодно, и он ощущал во всем теле какое-то неведомое, радостное и вместе с тем томительное беспокойство. Он так и сыпал словами, оговаривался, но, пренебрежительно махнув рукой, не прерывал себя, чтобы поправиться. Впрочем, оживлен был и Иоахим, а когда напевающая дама вдруг встала и удалилась, их беседа потекла еще веселей и непринужденнее. Они жестикулировали вилками, с набитым ртом строили многозначительные мины, пожимали плечами, смеялись, кивали и, едва проглотив кусок, снова подхватывали нить разговора.

Иоахим расспрашивал о Гамбурге, коснулся предполагаемого углубления русла Эльбы [5]. Пятьдесят миллионов мы вкладываем в виде единовременного бюджетного расхода. А мы знаем, что делаем, можешь не сомневаться. Ему пришлось повторить свой рассказ о трупах, которые спускают вниз на бобслеях, и еще раз подтвердить, что это сущая правда. А так как Гансом Касторпом снова овладел неудержимый смех, расхохотался и он и, видимо, смеялся с удовольствием, от души; потом сообщил еще много смешного, чтобы поддержать веселое настроение.

Вот и слушай ее без смеху и виду не подавай. Но лицо Иоахима вдруг потемнело, он вспомнил о собственной участи. Но ведь это жестоко, посуди сам, и для меня очень плохо.

Ведь я уже кончал училище и мог бы в следующем месяце сдать экзамен на офицера. Вместо этого я тут торчу без дела, с градусником во рту, считаю курьезы невежественной фрау Штер, а драгоценное время уходит. Все же он последовал за Иоахимом деревянной походкой и слегка сутулясь, точно человек, который буквально падает от усталости; но вдруг решительно взял себя в руки, когда Иоахим, проходя через холл, который был теперь лишь слабо освещен, сказал: По-моему, следует скоренько тебя представить.

Доктор Кроковский сидел в одной из гостиных перед камином, на свету, рядом с открытой выдвижной дверью и читал газету. Он встал, когда молодые люди подошли к нему, и Иоахим, вытянувшись по-военному, заявил: Доктор Кроковский приветствовал вновь прибывшего с веселой солидностью и ободряющей сердечностью, словно хотел показать, что с глазу на глаз с ним — всякое смущение излишне, а уместно лишь радостное доверие.

На нем был черный слегка потертый костюм с двубортным пиджаком, черные же полуботинки с верхом, как у сандалий, серые шерстяные носки и мягкий отложной воротник — такой воротник Ганс Касторп видел до сих пор только на фотографе в Данциге и нашел, что он придает Кроковскому что-то артистическое.

отметь знаком плюс те рисунки на которых потовым железам

Ласково улыбаясь, так что в чаще бороды блеснули его желтые зубы, и тряхнув молодому человеку руку, он сказал баритоном и с несколько тягучим иностранным акцентом: Надеюсь, вы скоро привыкнете и будете чувствовать себя хорошо у.

Осмелюсь спросить, вы к нам приехали как пациент? Ганс Касторп делал просто трогательные усилия держаться как подобает воспитанному юноше и побороть сонливость.

Его злило, что он в такой плохой форме, и, с самолюбивой обидчивостью молодости, он уже воображал, что улавливает в улыбке и ободряющем тоне ассистента скрытую насмешку. Отвечая Кроковскому, он упомянул о трех неделях, а также о сданных экзаменах и добавил, что, слава богу, вполне здоров. Мне еще ни разу не приходилось встречать вполне здорового человека. Какие же экзамены вы сдали, осмелюсь спросить? Значит, ни вашему телу, ни вашей душе здесь не понадобится врачебная помощь?

Лицо доктора Кроковского вновь просияло торжествующей улыбкой, он снова тряхнул руку молодого человека и громко возгласил: Спите спокойно и до свиданья!

Лифтера уже не было, они стали подниматься по лестнице пешком, молча, несколько смущенные встречей с Кроковским.

Calaméo - Дорогое удовольствие Москва-Санкт-Петербург апрель

Иоахим проводил Ганса Касторпа до комнаты номер тридцать четыре, куда хромой действительно уже доставил его багаж, и кузены еще поболтали с четверть часика, пока Ганс Касторп вынимал ночное белье и принадлежности для умывания и курил толстую некрепкую сигарету.

Сегодня он обошелся без сигары, и это казалось ему каким-то удивительным и необъяснимым событием. Но обувь… Послушай, это же ужас! Какие-то серые шерстяные носки, сандалии… Он под конец на меня не обиделся? Он не любит, когда уклоняются от его помощи как врача. Ко мне он тоже не очень-то благоволит — я недостаточно ему доверяю.

Но время от времени я все же рассказываю ему свои сны, должен же он хоть что-нибудь расчленять. Он был недоволен собой: Ганс Касторп сделал кое-как свой ночной туалет. Едва он успел потушить лампочку, стоявшую на ночном столике, как сон сморил его, но он тут же испуганно очнулся, вспомнив, что на этой самой кровати всего два дня назад кто-то умер. Но как только он погрузился в сон, начались сновидения, и они не прекращались почти до утра. Главным образом ему снился Иоахим Цимсен в странной позе, словно тело его было вывихнуто; Иоахим съезжал на бобслее по косой дороге.

Лицо его покрывала такая же бледность, как у доктора Кроковского, а впереди сидел австрийский аристократ; черты лица у него были самые неопределенные, как у человека, о котором ничего не знаешь, кроме его кашля. Поэтому Ганс Касторп горько заплакал и тут же решил, что ему надо бежать в аптеку и купить себе кольдкрему. Не легко было примириться с этим Гансу-Герману Касторпу, его отцу, и так как он горячо любил жену, да и сам был не из крепких, то не выдержал этого удара.

Екатерины до могилы, расположенной в живописнейшем месте, с видом на ботанический сад. Дом занимал узкий земельный участок на Эспланаде, он был построен в начале прошлого века, в духе северного классицизма и выкрашен в прочный, но унылый цвет; по бокам главного входа стояли два пилястра, полуподвальный этаж был поднят на пять ступеней над землей, еще два этажа высились над бельэтажем, где окна доходили до полу и были защищены чугунными литыми решетками.

Здесь находились только парадные покои и светлая, выложенная штучным деревом столовая, три окна которой с винно-красными занавесками глядели в садик за домом.

Гансу Касторпу это нравилось, и еще больше нравилось, когда Фите отвечал барину на том же диалекте и, стоя за ним слева, наклонялся на правую сторону, чтобы сенатору было удобнее подставлять правое ухо, ибо на левое он был глуховат. А так старик слышал все, что говорил слуга, и, кивая головой, продолжал кушать; он сидел очень прямо между спинкой стула красного дерева и столом, едва склоняясь над тарелкой, внук же, сидевший напротив, созерцал бессознательно, однако с глубоким вниманием, скупые, изысканные движения старческих рук — сухих, но красивых и белых, его выпуклые остроугольные ногти, перстень с зеленой печаткой на указательном пальце правой руки и то, как дед берет на кончик вилки немного мяса, овощей и картофеля и, сделав ей навстречу легкое движение головой, подносит ко рту.

Потом Ганс Касторп опускал глаза на собственные, еще неловкие руки и чувствовал, что в них уже заложена способность со временем так же держать нож и вилку и действовать ими так же изысканно. Другой вопрос, который мальчик задавал себе, был о том, научится ли он когда-нибудь погружать, как и дед, свой подбородок в белый странно широкий галстук — скорее шейный платок, закрывавший почти целиком низко вырезанный воротничок какого-то необычного образца, причем острые уголки воротничка царапали деду щеки.

Ведь для этого надо было быть таким же старым, ибо никто на свете, кроме деда да его слуги Фите, уже не носил подобных галстуков и воротничков. А жаль, маленькому Гансу Касторпу очень нравилось, как старик опирается подбородком на этот широкий белоснежный шейный платок, и когда внук уже стал взрослым, это продолжало нравиться ему по воспоминаниям; тут было что-то, вызывавшее одобрение самой сущности его натуры.

А дед, который и так уже откинул полы своего длинного сюртука из мягкой материи и вытащил из кармана брюк связку ключей, отпирал стеклянный шкаф, откуда на мальчика веяло странно приятным и непривычным ароматом. В шкафу хранились всякие вышедшие из употребления, а потому страшно интересные предметы: Старик брал со средней полки сильно потемневшую серебряную чашу, стоявшую на серебряной тарелке, и показывал мальчику то и другое, причем, сняв чашу с тарелки, давал рассматривать их порознь и пускался в объяснения, которые внук уже слышал много.

Первоначально чаша и тарелка существовали порознь — это было бесспорно, но малышу объяснялось каждый раз заново; однако вот уже ровно сто лет, говорил дед, как была приобретена эта чаша, и они употребляются.

Чаша была очень красива, простой и благородной формы, созданная согласно строгим вкусам начала прошлого века. Гладкая и цельная, она покоилась на круглой подставке и была изнутри вызолочена; однако время стерло позолоту, и осталось только немного желтоватого блеска.

Единственным украшением служил изящный венок из роз и зубчатых листьев, опоясывавший верхний край. Что касается тарелки, то о ее гораздо большей древности явно говорили цифры на внутренней стороне: А на обратной стороне были выведены пунктиром и разнообразными шрифтами имена всех тех, кто, в ходе времени, являлись владельцами этой тарелки. Екатерины или в склепе св. Затем дед ставил чашу обратно на тарелку и давал малышу заглянуть в ее гладкое, чуть золотящееся нутро, которое вдруг вспыхивало от света, падавшего с потолка.

Но мы ее перед тем подогрели, чтобы ты не испугался и не расплакался, а ты и не заплакал, наоборот — ты кричал перед тем так, что Бугенхагену нелегко было произнести свою речь, но когда на тебя полилась вода, ты вдруг затих — будем надеяться, что из уважения к святому таинству. На днях минет сорок четыре года, как крестили твоего покойного отца и с его головы в чашу стекала вода.

Отметь знаком + те рисунки на которых потовым железам приходится активно работать

А семьдесят пять лет тому назад меня самого крестили в этой же зале, и они держали мою голову над чашей, которая стоит вот тут на тарелке, и пастор произносил те же слова, что и над тобой и над твоим отцом, и так же стекала теплая чистая вода с моих волос тогда их было у меня на голове немногим больше, чем сейчас в эту золотую чашу. Это чувство появлялось у него и раньше, его прикосновения он ждал и жаждал; отчасти ради него мальчику и хотелось, чтобы ему все вновь и вновь показывали эту неподвижно стоящую на месте и все-таки странствующую реликвию семьи.

Когда потом, уже будучи молодым человеком, Ганс Касторп думал о себе, то ему становилось ясно, что образ деда запечатлелся в его душе гораздо глубже и отчетливее и представлялся ему более значительным, чем образ родителей; причиной этого являлась, может быть, особая симпатия к деду, чувство особого сродства с ним, ибо внук и наружностью был очень похож на него — насколько розовый юнец может походить на поблекшего и окостеневшего семидесятилетнего старца.

Несомненно, эти чувства вызывал и сам дед, который бесспорно являлся в семье наиболее характерной и красочной фигурой. С точки зрения общественного развития, время, еще задолго до кончины Ганса-Лоренца Касторпа, уже перекатилось через него и унеслось.

Он был глубоко верующим христианином и членом реформатской общины [8]строго придерживался старых традиций, с трудом шел на какие-либо новшества и так упрямо отстаивал необходимость ограничить аристократией круги, способные управлять государством, как будто жил в четырнадцатом веке, когда ремесленники в упорной борьбе с исконным вольным патрициатом начали завоевывать себе места и голоса в городской думе [9].

Его деятельность совпала с десятилетиями бурного подъема и многообразных переворотов, с десятилетиями стремительного прогресса, шествовавшего форсированным маршем и неизменно требовавшего от общества высокой жертвенности и дерзаний. Но его, старика Касторпа, видит бог, отнюдь не радовали те прославленные и блистательные победы, которые одерживал дух новой эпохи. Обычаи отцов и старинные учреждения он ставил гораздо выше, чем все эти рискованные попытки расширить гавани или другие безбожные причуды больших городов; поэтому он тормозил и угашал все новое, где только мог, и будь его воля — в управлении страной и поныне царила бы та же допотопная идилличность, которой отличалась его собственная контора.

Таким представлялся бюргерам старик Касторп и при жизни, и после смерти; пусть маленький Ганс Касторп ничего не смыслил в государственных делах, но у него, наблюдавшего характер деда с чисто детской тихой созерцательностью, складывались в основном те же впечатления — без слов, а потому и без критики; это были скорее непосредственные живые восприятия, и когда они позднее возникали уже как осознанные воспоминания, они оставались столь же невыразимыми в словах и неподдающимися анализу, но полными прежней жизнеутверждающей силы.

Как уже было сказано, здесь играло немалую роль то глубокое сродство, та симпатия и связь между дедом и внуком, которые соединяли их, минуя звено одного поколения, что случается в семьях нередко. Дети и внуки взирают на отцов и дедов, чтобы восхищаться ими, а, восхищаясь, учатся у них и развивают в себе заложенное в них отцами и дедами наследие.

Сенатор Касторп был тощ и долговяз. Годы взяли свое — его спина и шея согнулись, но, не желая выдавать этой согбенности, он упорно выпрямлял свой стан, а уголки губ, уже лежавших не на зубах, а на обнаженных деснах старик пользовался искусственной челюстью лишь во время едыон старался с достоинством держать опущенными; желая также скрыть, что голова у него начала трястись, он принимал гордую осанку и опирался подбородком на воротничок — привычка, особенно пленявшая маленького Ганса Касторпа.

Дед любил нюхать табак, он хранил его в продолговатой черепаховой табакерке с золотыми инкрустациями и из-за этой склонности употреблял только красные носовые платки, причем кончик обычно вывисал из заднего кармана его сюртука; хотя эта привычка и казалась несколько смешной при столь достойном внешнем облике, однако ее легко можно было извинить преклонным возрастом — либо как одну из тех вольностей, которую старость разрешает себе сознательно, из чудачества, либо как одну из тех слабостей, которые появляются у глубоких стариков, но ими не осознаются.

Во всяком случае, Ганс Касторп своим по-детски зорким взглядом подметил за дедом эту единственную слабость. И семилетнему мальчику и, позднее, взрослому человеку, когда он обращался к своим воспоминаниям, казалось, что будничный облик деда — это еще не его истинная, подлинная сущность.

В истинной действительности он выглядит иначе, прекраснее и ближе к своему подлинному облику — как на своем портрете во весь рост, висевшем раньше в столовой родителей, а теперь перекочевавшем вместе с маленьким Гансом Касторпом в дом на Эспланаде, где его водрузили в гостиной над широким диваном, обитым красным шелком.

Сенатор Касторп стоял во весь рост на полу из красноватых плит, фоном служили готические арки и колонны. Он стоял, опустив подбородок и углы рта, устремив вдаль задумчивый взгляд голубых глаз с отеками под ними, в черном, ниже колен, одеянии, похожем на мантию, открытом спереди и обшитом широкой меховой каймою.

Из широких с буфами верхних отороченных мехом рукавов выступали более узкие нижние, из простого сукна; кружевные манжеты закрывали руки до середины пальцев. На стройных старческих ногах были черные шелковые чулки и башмаки с серебряными пряжками, шею охватывали крахмальные, широкие и пышные брыжи, спереди они были плоские, по бокам стояли вверх, а из-под них на жилет спускалось еще плоеное батистовое жабо. Под мышкой сенатор держал старомодную шляпу с полями и суживающейся кверху тульей.

отметь знаком плюс те рисунки на которых потовым железам

Портрет, написанный известным художником, был превосходен, выдержан в манере старинных мастеров, очень подходившей к данному сюжету и будившей в зрителе воспоминания об испано-нидерландском позднем средневековье. Маленький Ганс Касторп частенько разглядывал эту картину. Он, конечно, не понимал мастерства живописца, но какое-то более общее и глубокое понимание у него возникало; и хотя он видел деда таким, как на холсте, всего один раз, в минуту его торжественного въезда в ратушу, да и то лишь мельком, все же, как мы уже отмечали, дед на картине казался мальчику подлинным и настоящим, а дед в жизни — образом будничным и временным, вспомогательным и весьма несовершенным.

Он потому и находил что-то необычное и волшебное в будничном деде, ибо хоть и неумело, но сопоставлял эти два образа, сравнивал их и видел в будничном тайные и полустертые черты подлинного: То же относилось и к старинному цилиндру, который дед носил на улице; в более высокой действительности ему соответствовала фетровая шляпа на портрете.

Прообразом же длинного и широкого сюртука маленькому Гансу Касторпу представлялась отороченная мехом мантия. Поэтому, когда его однажды позвали, чтобы проститься с мертвым дедом, он сказал себе, что вот теперь дед покоится во всей полноте и законченности своего настоящего, совершенного облика.

Это было в зале, в той самой зале, где они так часто сиживали друг против друга за обеденным столом. Теперь посередине стояли погребальные носилки, заваленные венками, и на них в гробу, обитом серебряным глазетом, лежал дед. Он боролся с воспалением легких долго и упорно, хотя, казалось, был лишь гостем в современной жизни и еще только примерялся к ней; и вот он уже покоился на парадном смертном ложе, и даже не скажешь: Ганс Касторп в начале последней болезни деда не раз заходил к нему в комнату, но когда дело приблизилось к развязке, уже там не бывал.

Ребенка щадили и не хотели, чтобы он видел борьбу умирающего с болезнью, хотя эта борьба обострялась главным образом по ночам; поэтому он мог лишь догадываться о чем-то по удрученным лицам домочадцев, по заплаканным глазам старого Фите и постоянным приходам и уходам врачей; но событие, перед лицом которого он оказался, войдя в залу, мальчик понял так, что дед наконец торжественно освободился от своего промежуточного облика и обрел подлинный и окончательный, а это можно было только приветствовать, хотя старик Фите и плакал, непрерывно тряся головой, да плакал и сам Ганс Касторп, так же как он плакал, глядя на свою столь недавно умершую мать, а потом на отца, который тоже лежал перед ним неподвижный и чужой.

Ибо смерть оказывала свое действие на душу и на умонастроение, особенно на умонастроение, маленького Ганса Касторпа уже в третий раз и притом — в столь юные годы.

Поэтому для него не были новостью ни само зрелище смерти, ни впечатления от него, а, напротив, они были очень знакомы; и, невзирая на естественное огорчение, он, так же как и в первые два раза, и даже в большей степени, держался спокойно и рассудительно, без всякой слезливости. Еще не понимая практических последствий, которые эти события имели для его собственной жизни, и с беспечностью ребенка уверенный в том, что люди все-таки о нем позаботятся, мальчик, стоя у гроба близких, даже выказывал какое-то, тоже детское, равнодушие и озабоченную деловитость; и так как это происходило уже в третий раз и он чувствовал себя многоопытным, в нем сквозила преждевременная серьезность, хотя на этот раз он и плакал чаще от потрясения и легче заражался горем других, что было вполне естественно.

Через три-четыре месяца после кончины отца он забыл о смерти; теперь он снова вспомнил о ней, и повторились тогдашние впечатления — совершенно те же и в те же минуты; но они заслоняли прошлые своим несравнимым своеобразием.

Если бы их проанализировать и заключить в слова, то эти впечатления можно было бы примерно выразить. Со смертью для него соединялось благоговейное чувство чего-то глубокого, скорбного и прекрасного, то есть духовного, и вместе с тем ощущение чего-то совершенно противоположного, очень материального, очень плотского, о чем никак не скажешь, что оно прекрасно, глубоко, вызывает благоговение или хотя бы скорбь.

Торжественно-духовное было выражено в пышном убранстве тела, в роскошных цветах, в пучках пальмовых ветвей, как известно символизирующих мир божественный, и еще яснее в распятии, лежавшем между мертвых пальцев того, кто был когда-то его дедом, в благословляющем Спасителе Торвальдсена [10]поставленном в головах покойника, и в канделябрах, которые высились по обе стороны гроба и сейчас тоже выглядели как-то по-церковному.

Более точный и утешительный смысл всех этих предметов состоял, очевидно, в том, что дед окончательно возвратился к своему подлинному и истинному облику.

Вероятно, из-за этого мертвый дед казался совсем чужим, и вовсе даже не дедом, а восковой куклой в натуральную величину, которую смерть подсунула вместо него; над ней и совершалась вся эта благоговейная и почетная церемония.

Значит, тот, кто лежал перед ним, вернее то, что лежало перед ним, уже не было самим дедом, а лишь его оболочкой, и она — Ганс Касторп понимал это — состояла не из воска, а из особой материи, только из материи: И маленький Ганс Касторп рассматривал желтую, как воск, бледную и твердую материю, из которой состояла эта мертвая кукла в рост человека, рассматривал лицо и руки бывшего деда.

Вот на его неподвижный лоб села муха и начала поднимать и опускать хоботок. Старый Фите осторожно согнал ее, стараясь при этом не коснуться лба, причем его лицо почтительно омрачилось, словно он не хотел, да и не должен был знать о том, что делает его рука; это выражение добродетельной строгости, видимо, относилось к тому, что дед был теперь только плотью и больше — ничем.

Но муха, поднявшись в воздух и полетав, тут же снова опустилась на палец деда, неподалеку от распятия из слоновой кости.

И в то время как это происходило, Гансу Касторпу почудилось, что он еще явственнее ощутил уже знакомый, легкий, но удивительно упорный запах, и этот запах пробудил в нем стыдное воспоминание об одном однокласснике, страдавшем неприятным для других недугом, почему все его сторонились; аромат поставленных совсем близко тубероз, видимо, должен был заглушить навязчивый запах, однако, несмотря на их пышность и строгость, это им не удавалось.

Мальчик несколько раз стоял у гроба: Затем состоялись похороны, зал был переполнен, и пастор Бугенхаген из церкви св. Потом кончился и этот отрезок жизни, и мальчик тут же попал в другой дом и другую обстановку — уже во второй раз за свою молодую жизнь.

Жизнь у Тинапелей и душевное состояние Ганса Касторпа Вреда от этого никакого не произошло: Дом Тинапелей стоял в глубине большого сада, у Гарвестехудской дороги, и выходил на лужайку, где не разрешалось произрастать ни одной сорной травинке, на городской питомник роз и на реку. Каждое утро консул отправлялся в свою контору, находившуюся в старом городе; хотя у него был отличный выезд, он совершал весь путь пешком, для моциона, ибо страдал приливами крови к голове, и в пять часов пополудни возвращался, тоже пешком, домой, после чего Тинапели в высшей степени культурно обедали.

У консула Тинапеля были водянисто-голубые глаза навыкате и нос, покрытый сетью багровых жилок, на котором сидели золотые очки; человек он был солидный, одевался в лучшее английское сукно, носил седую шкиперскую бороду, а на отекшем мизинце левой руки перстень с крупным бриллиантом.

Жена его давно умерла. У него было два сына — Петер и Джемс, один поступил во флот и редко приезжал домой, другой служил в виноторговле отца и должен был стать наследником фирмы. Хозяйство уже много лет вела некая Шаллейн, дочь золотых дел мастера из Альтоны; вокруг ее пухлых запястий неизменно белели накрахмаленные рюши, и она усердно заботилась о том, чтобы на завтрак и ужин подавалось как можно больше холодных блюд — крабов и лососины, угрей, гусиной грудинки и ростбифа с томатным соусом; она бдительно надзирала за наемными лакеями, когда у консула Тинапеля бывал званый обед без дам, и она же по мере сил старалась заменить маленькому Гансу Касторпу мать.

Ганс Касторп рос в ужасном климате, с ветрами и туманами, рос, если можно так выразиться, не снимая желтого резинового плаща, и чувствовал себя при этом очень хорошо. Он привык к испарениям воды, угля, смолы, к пряным ароматам разнообразнейших колониальных товаров, он видел, как в гавани огромные подъемные краны неторопливо, умно и с чудовищной мощью, словно подражая рабочим слонам, извлекают тонны грузов — мешки, тюки и ящики, бочки и баллоны — из чрева стоящих на якоре морских судов и переносят их в товарные вагоны и на склады.

Он наблюдал впоследствии его интересы были связаны именно с этой областью суету на верфях, мамонтовые туши поставленных в доки судов, ходивших в Азию и Африку, высоких, словно башни, с обнаженными винтами и килями, подпертых гигантскими сваями; чудовищно беспомощные на суше, они были осыпаны армиями казавшихся карликами рабочих, которые стругали, забивали гвозди, красили; под навесом эллингов, окутанных клубами тумана, высились остовы будущих кораблей, а инженеры, держа в руках конструкционные чертежи и таблицы Ленца [11]давали указания строителям.

Все это были картины, знакомые Гансу Касторпу с детства, они вызывали в нем лишь ощущение чего-то привычного и родного, частью чего был он сам; причем ощущения эти достигали особенной силы, когда он с Джемсом Тинапелем или двоюродным братом Цимсеном, Иоахимом Цимсеном, посиживал воскресным утром в Альстерском павильоне, завтракая копченым мясом с булкой и стаканом старого портвейна, а затем, откинувшись на спинку стула, с упоением затягивался сигарой.

Ибо его натура в том и сказывалась, что он любил хорошую жизнь и, невзирая на свою малокровную и утонченную наружность, жаждал, как ненасытный малыш груди матери, грубых и сочных радостей существования.

Легко и не без достоинства носил он бремя высокой цивилизации, которую господствующая верхушка местного демократического купечества передавала своим детям по наследству. Он был всегда опрятен, как только что вымытый младенец, и одевался лишь у того портного, который был признан молодыми людьми его круга. Небольшой, но тщательно помеченный инициалами запас белья, хранившийся в отделениях его английского шкафа, находился под неусыпным наблюдением Шаллейн; когда Ганс Касторп еще был студентом, он регулярно отправлял домой белье для стирки и починки ибо твердо был убежден, что прилично умеют гладить только в Гамбургеи если манжета одной из его нарядных шелковых рубашек оказывалась потертой, это могло искренне его расстроить.

Руки у него были холеные, с нежной и свежей кожей, хотя по своей форме и не отличались особой аристократичностью; он носил платиновый браслет в виде цепочки и родовой дедовский перстень с печаткой; зубы у него были слабые, часто болели, и во рту кое-где поблескивали золотые пломбы.

Стоя и на ходу он слегка выставлял вперед нижнюю часть тела, почему и казался не очень стройным; но за столом держался безукоризненно. Если же он болтал с соседом рассудительно и с легким нижненемецким акцентомто, не сгибаясь, слегка повертывался к нему корпусом и чуть касался локтями стола, когда разнимал птицу или особым ножом и вилочкой искусно извлекал розовое мясо из клешни омара. Окончив трапезу, он прежде всего испытывал потребность ополоснуть пальцы в мисочке с душистой водой, затем в русской папиросе, не оплаченной пошлиной и купленной с рук в порядке безобидной контрабанды.

Желая уберечь свои запасы табачных изделий от вредного воздействия парового отопления, Ганс Касторп хранил их в погребе, куда и спускался каждое утро, чтобы положить в портсигар дневную порцию курева.

И он бы с явным неудовольствием стал есть масло, поданное куском, а не в виде рифленых шариков. Читатель видит, что мы стараемся вспомнить все, говорящее в пользу Ганса Касторпа, но в своих оценках не хватили через край и показываем его не лучше и не хуже, чем он есть на самом деле.

Мыслительных способностей Ганса Касторпа вполне хватало, чтобы удовлетворять требованиям реальной гимназии, притом без особых усилий, да и никакие обстоятельства, никакая предстоящая ему задача не принудили бы его к чрезмерным усилиям: Человек живет не только своей личной жизнью, как отдельная индивидуальность, но — сознательно или бессознательно — также жизнью целого, жизнью современной ему эпохи; и если даже он считает общие и внеличные основы своего существования чем-то безусловно данным и незыблемым и далек от нелепой мысли критиковать их, как был далек наш Ганс Касторп, то все же вполне возможно, что он смутно ощущает их недостатки и их воздействие на его нравственное самочувствие.

Перед отдельным человеком могут стоять самые разнообразные задачи, цели, надежды и перспективы, и он черпает в них импульсы для более высоких трудов и усилий; но если в том внеличном, что окружает его, если, несмотря на всю внешнюю подвижность своей эпохи, он прозревает в самом существе ее отсутствие всяких надежд и перспектив, если ему открывается ее безнадежность, безвыходность, беспомощность и если на все — сознательно или бессознательно — поставленные вопросы о высшем, сверхличном и безусловном смысле всяких трудов и усилий эта эпоха отвечает глухим молчанием, то как раз у наиболее честных представителей человеческого рода такое молчание почти неизбежно вызывает подавленность, оно влияет не только на душевно-нравственный мир личности, но и каким-то образом на ее организм, на ее физический состав.

Ни того, ни другого у Ганса Касторпа не было, вот почему его, вероятно, все же следовало назвать посредственностью, хотя ничуть не в обидном смысле этого слова. Все это характерно не только для внутренней жизни данного молодого человека в его школьные годы, но и для последующих лет его жизни, когда он уже изберет свою гражданскую профессию. Что касается его успехов при прохождении гимназического курса, то следует отметить, что два раза ему даже пришлось остаться на второй год.

Но, в общем, ему помогло его происхождение, городское воспитание, а также довольно значительные способности к математике, хотя и не ставшие страстью. И когда он получил свидетельство вольноопределяющегося одногодичника, то решил окончить гимназический курс, говоря по правде, главным образом потому, что так можно было продлить привычное и неопределенное состояние, в котором он находился столько лет, и оттянуть решение вопроса о том, чем же больше всего хочется стать Гансу Касторпу, ибо он этого еще не знал даже в старшем классе, и когда потом наконец решил сказать, что решил именно он, было бы, пожалуй, преувеличениемто почувствовал, что с таким же успехом мог бы выбрать и другую профессию.

Одно было верно — корабли ему всегда ужасно нравились. То, что принадлежит тебе, помещено прочно и приносит тебе устойчивый доход. Но существовать на проценты в наше время — дело нелегкое, если не иметь по крайней мере в пять раз больше, чем ты; а чтобы здесь, в городе, играть известную роль и жить, как ты привык, нужно еще прилично зарабатывать, запомни это, сынок.

Притом у Иоахима Цимсена слабые легкие, вот он и стремится к деятельности, при которой много бываешь на воздухе и о серьезной, напряженной умственной работе едва ли может быть речь, и для него эта профессия — самая подходящая, с легким пренебрежением говорил себе Ганс Касторп.

Ибо почтительно склонялся перед трудом, хотя сам легко уставал от работы. Здесь мы принуждены возвратиться к уже высказанным ранее мыслям, к предположению, что воздействие эпохи на отдельного человека захватывает даже его физическую организацию.

Как мог бы Ганс Касторп не уважать труд? Это было бы просто противоестественно. Весь строй окружающей жизни заставлял его относиться к труду как к чему-то заслуживающему самого неоспоримого и глубокого почитания; да, в сущности, и не было ничего, достойного большего почитания, труд служил как бы основным мерилом человека, его пригодности или непригодности для жизни, он являлся абсолютным принципом эпохи, он, так сказать, сам говорил за.

Поэтому почитание труда было у Ганса Касторпа прямо-таки религиозным и, поскольку он отдавал себе в том отчет, безоговорочным. Другой вопрос — любил ли он труд; а любить его он не мог, как ни уважал, и по той простой причине, что труд не шел ему впрок.

Напряженная работа отзывалась на его нервах, он скоро уставал и откровенно сознавался, что, говоря по правде, предпочитает досуг, ничем не отягченный, не обремененный свинцовым грузом тяжелой работы, свободное время, не ограниченное препятствиями, которые надо преодолевать с зубовным скрежетом. Это противоречие в его отношении к труду, если говорить вполне серьезно, должно было как-то разрешиться. Военная служба его не привлекала.

Дорогое удовольствие Москва-Санкт-Петербург апрель

Ей противилась его внутренняя природа, она и удержала его от этого шага. Возможно также, что военный врач Эбердинг, бывавший в доме у Гарвестехудской дороги, в разговоре с Тинапелем был поставлен в известность о том, что, если бы молодому Касторпу пришлось взять в руки оружие, это явилось бы серьезным препятствием для его занятий наукой, начатых за пределами Гамбурга.

Ведь он унаследовал определенные традиции, принадлежность к старинному хорошему роду, и, без сомнения, настанет день, когда с его особой придется считаться как с политическим фактором.

Он будет членом городской думы и депутатом, будет издавать законы, ему выпадет на долю почетное участие в государственных заботах, он войдет в какой-нибудь административный отдел, может быть в финансовую комиссию или в строительную, к его мнению будут прислушиваться и считаться с ним при голосованиях.

Было также небезынтересно, к какой же партии примкнет со временем молодой Касторп! Говорят, наружность обманчива, но его внешний облик именно таков, какого не бывает у людей, на которых могли бы рассчитывать демократы; кроме того — он вылитый дед. Последует ли внук его примеру и станет тормозом прогресса, консервативным элементом? Могло быть так, а могло быть и наоборот. В конце концов он же инженер, будущий кораблестроитель, участвующий в создании международных связей, представитель техники.

Поэтому не исключено и то, что Ганс Касторп примкнет к радикалам, станет бунтовщиком, невежественным разрушителем старинных зданий и пейзажных красот, как не знающий удержу еврей или лишенный пиетета американец, предпочитающий постепенному и естественному прогрессу жизненных условий резкий разрыв с почтенными традициями прошлого и готовый вовлечь государство в рискованные эксперименты; это тоже могло. В его голубых глазах под рыжеватыми бровями нельзя было прочесть ответы на эти вопросы, вызывавшие любопытство сограждан, да этих ответов не знал и сам Ганс Касторп, ибо был еще не исписанной жизнью страницей.

Награды, присуждаемые золота усыпан белыми бриллиан- актерам, режиссерам и продюсе- тами общим весом около 4,8 карата.

В большой и дружной семье Bocconcino — европейской сети пиццерий — честву- ют новорожденного: Бренд- пиццайоло сети назначен потомственный маэстро пиццы, тосканец Стефано Витти из Форте-деи-Мар- ми. Он будет самолично мастерить пиццу и следить, чтобы тесто было тончайшим, корочка — хрустящей, а начинки — ровно столько, сколько. Выбирайте из трех швейцарских сетов: Яйца бенедикт с пармской яснят, что делать, а обед или ужин, приготовленный своими руками, наверняка ветчиной, гуакамоле и тыквенными семечками, фетту- пополнит копилку самых ярких впечатлений!

В меню — устрицы с икрой помидора и тартаром из огурца, рапаны с белыми грибами, корнеплодами и яйцом, мороженое из шелковицы и многое другое. Забронировать места а их число ограничено! Каждый день в будни с 8: Каждую субботу греческий йогурт со свежими ягодами канделябрами и огромными витражными окнами, ко- и воскресенье и фруктами, фруктовый салат, нежная торое, впрочем, удивительным и довольно органичным с Ресторан работает всего четыре дня в не- рулеты, чашушули, делю: Добро пожаловать в салон!

Каждый четверг в ресторане Modus дей- ствует специальное предложение: Сомелье подберет напиток, который доведет ваш морской ужин до гастро- номического совершенства, а музыкальная программа сделает блаженство полным и всеобъемлющим. Modus, Москва, 1-й Тружеников переулок, 4www. Нет, он не взлетает под потолок и не превращается в страуса. Он лишь последовательно отвечает на вопросы, но так, что становится очевидно: В свитшоте лам, ты говоришь правду?

Но для вашего ка: В общем, обаяние у Саши невероятное. Мои вопросы начинают казать- такой кисулечка, такой гуру юмора, милейший ся мне дурацкими, но на каждый из них он говорит балагур Александр Гудков? Ответы на них — Боже! Это надо к моим родителям, видимо, с во- я получу позже, с берегов Индийского океана.

Он про- просом обратиться Не знаю, или это намек на то, что сто наговорит и пришлет их мне в аудиосообщениях, а за сто километров от Москвы ссылали всех неугодных я буду расшифровывать и падать с кровати от смеха Лови отве- любой точке Земли. И почему не в Ступино? Он не ты на мои вопросы. Я в жизни и я на сцене — это один прекрасной редкой рыси и кончая Сашей Гудковым. Стараюсь туда ручка газовой плиты.

То есть, здесь я — на слабом огне, гонять. Я в принципе ничего не не согласен. Только на сцене — это гораздо более утрирова-. Не факт, что кому-то это нравится. Круто, что это не — Как ты пришел в юмор? Расскажи, хочу все оставляет равнодушным. Знаю, что любителей столько знать. Видимо, защитная реакция была в школе, чтоб не били — все уводить на юмор, быть — Эти шутки про диких росомах, откуда они смешным.

Я сейчас вспоминаю школу, и мне кажется, я в твоей голове? Я никогда не видел дикую росомаху. Потому что она меня куснет. Поехали с нами в Сочи! За десять лет нашего шоу я их знаю была моя родная сестра — Гудкова старшая — она по всех, как облупленных, нашел к ним, мне так кажется, блату, видимо, меня и пригласила. И в году я, буду- подход. Стараюсь обходить острые углы.

На самом чи учеником 11 класса, самый молодой в этой команде, деле, женский коллектив лучше мужского, по мне так поехал на Сочинский фестиваль КВН. Кто-то говорит, что женский коллектив — это я увидел всех знаменитостей! КВН был тогда на пике клубок змей. Наш — это просто клубок. Мы популярности, это было для меня культурным шоком, просто катимся. Куда-то катится наше шоу. Мы ничего, конечно, не выигра-. Просто выступили, три минуты, полный провал, но — С кем из них тебе комфортней всего рабо- делает паузу запомнилось навсегда, и мне захотелось тать?

Дружишь ли ты с кем-то вне шоу? Потому что и в КВН вместе играли, да вот, вот-вот Долбились об стенку непонимания лет, и вообще, в юморе, мне кажется, направление было наверное, восемь А в м, когда мы уже совсем. Мас- большая дорога, у меня — она еще больше сузилась. Вдруг Я завернул, видимо, совершенно не туда смеется. А нам это было уже не Вот. А в нынешнем составе больше всего общаюсь с. Такое пришествие в юмор.

Натальей Андреевной и с Катей Варнавой — две мои родственные души. Но помимо девочек там еще есть — Твой образ в шоу Comedy Woman доста- и авторский коллектив Аня и Палыч, точно эксцентричен, он отличается от тебя Анипа Денис, с которым мы не разлей вода. Нас мало, но мы в тельняшках. Нас столько раз упрекали в Люблю это шоу, храню это шоу, как ангел-хранитель.

Вот а мне это всегда нравилось! Не знаю, по-моему, это. Русский мен- ты уже нашел себя? Это я говорю как автор передачи. Но зато сейчас мы стали Саше Олешко и Славе Манучарову.

Чуть-чуть переждали, актерскую школу. Я просто автор-сатирик, наверное, так сказать, в кустах. И вот сейчас, мне кажется, так меня называйте. В каком-то смысле я себя нашел, только выходим на пик народной любви.

Потому потому что сейчас занимаюсь тем, что нравится Все зависит от харизмы Помимо того, что пишу шутки, иногда произношу их ведущего. Это правиль- в кадре и Я в активном поиске. В Америке, когда я был на гастролях, я Читаю.

Они могут на ночь Общаюсь с молодежью, тащусь от них, пита- говорить все, что угодно. У нас же, мы как ужи на юсь молодыми шутками, пытаюсь молодиться смеет- сковородке, пытаемся каждое слово Там, говорят, очень ко всему: Не дай бог, ка- дюсером Лихтенштейнского Первого канала. Очень много подводных камней.

Хватаюсь за все странное. А если раз тяжелее, чем в Америке. Меня вообще никто не спрашивает: Тебе вообще пригодились знания по мате- — Боже! А я обожаю вашу редакцию!

Просто риаловедению и технологии материалов? Я, может быть, знаю все состояния, сколько у нас систем — сингоний, — А твое сердце свободно? Я теорию — Ну, конечно, свободно вытягивает губы в разрушения проходил почти три года — об этом меня трубочку.

Иногда кровью занято, иногда лимфой никто не спрашивает смеется. Меня очень мало хихикает. Нет, скорее всего, честно говорю, что. Woman cмеется в стиле Наташи Еприкян. Меня не спрашивают, люблю ли я английский язык, а я его терпеть не могу, но приходится учить. Вот в Англии я бы смог жить Леттерманом. В Латвии — потому что душа, — Ну, я скорее сравнил бы нас с Джимми а в Англии — потому что… голова смеется.

Ну, и в Фэллоном. Что я смотрю по телевизору, меня никто не спрашивает. А я вам скажу — это Кристоф телевидении? Лейсан Камилева О дна из главных красавиц Голливуда, летеней Шарлиз, произошла страшная трагедия: Затем она одержала вуда. Тогда по совету матери она отправилась в Из балета в кино Лос-Анджелес с билетом в один конец, чтобы сделать карьеру Роль не многодетной, правда, а матери двоих детей для в Голливуде. В году она усыновила ботков не хватало на жизнь. Дочери помогала деньгами мать.

Тут-то и про- детство она провела в городе Бенони. В году Шарлиз явился драматический талант будущей звезды: Говорят, что сейчас в ЮАР каждую четвертую девочку называют Шарлиз — в честь звезды Голли- вуда и в надежде на такую же счастливую судьбу. В шесть лет девочку отдали в балетную школу, интереснее, повышаются в цене.

Тем временем в семье Шарлиз все было не так гладко. Я всегда что он немедленно дал девушке свою визитку. Это было скромное начало блестящей охотно, чем о ролях и общественной деятельности.

А уже через два года на экраны открыта новым отношениям, но раз нет, значит. А ведь многим женщинам знакомо Аль Пачино и Киану Ривзом. Роль сделала ее знаменитой. И, конечно, в личной жизни актрисы последовала довольно долгая пауза. Поговаривали, что пара килограммами и затрапезным видом замученной жизнью даже планировала бракосочетание.

Однако взрывной ха- женщины. Пара выходок, и отноше- одного — быть неправдоподобной. В каждой своей роли я ния интеллигентно, без единого обидного комментария с пытаюсь создать реальность, настоящий мир, состоящий из обеих сторон, перешли в теплую дружбу, которая связывала множества слоев. Только так я смогу заинтриговать вас и за- актеров долгие годы и до их романа. Наверное, потому, что зло — это то, что есть в каждом ребенка.

Это одно из самых замечательных впечатлений, из. Но мы не хотим себе в этом признаться. Главными провозвестниками изысканного оттенка стали модные Дома Celine и Loewe — их воздушному очарованию невозможно противостоять. Однако упавшая ниже нуля температура не остановила самых пылких итальянцев и отчаянных приезжих трендсеттеров в стремлении эпатировать публику красоч- ными летними платьями, соблазнительны- ми мини и голыми ногами в изящных бо- соножках. В этом репортаже с миланских улиц столько энергии и шика, откровенных нарядов и стильных аксессуаров, что трудно удержаться от желания немедленно повторить эти образы или создать что-то свое!

И неудивительно, ведь за каждым из этих луков — интересные люди, яркие ин- дивидуальности! Фантастическое буйство красок и идей, взгляните, здесь есть, где черпать вдохновение! Всю жизнь проработал в высшем эшелоне роскоши, отчего угодить ему почти невозможно, но многие все равно пытаются.

В начале двухтысячных Карл Лагерфельд похудел почти на 40 килограммов. Оказалось — притален- ные костюмы Эди Слимана для Dior. Сидят лучше всех благодаря идеальному крою — все-таки это воплощение французской элегантности, а в интерпретации Слимана она стала ещё и остромодной. Однако если итальянские портные в погоне за кошельками состоятельных клиентов намного более терпимы к далеко неидеальным силуэтам покупателей, то Слиман оказался менее сговорчив. Мужская линия этой марки никогда не была сильно доходной — львиная доля прибыли приходится на женскую моду, аксессуары, парфюмерию и косметику, поэтому в кармане у Слимана, а потом и Крис ван Аша оказался эдакий карт-бланш и возможность творить, рисковать и удивлять, а не следовать плану продаж.

Моя личная преданность Dior оказалась схожа лагерфельдовской: Перешивать, ушивать, расшивать — однозначно портить крой, сводить на нет видение модельера, это было исключено. Переодевание в машине, любимое московское занятие — это не про.

В Dior же нашлось идеальное сочетание делового стиля и вечерней элегантности. Так бы и остался я одним из многих клиентов марки, если однажды не случился бы скандал. Буря в бокале шампанского — горел он ярко, но не- долго. Опаздывая на встречу, я забежал в магазин — мне срочно понадобилась рубашка небесно-голубого оттенка. Без примерки схватил в своём 37 раз- мере рубашку и полетел домой переодеваться. На энергии ярости мчусь обратно в магазин и требую обмен. Продавец упирается, ссылаясь на то, что рубашку я уже успел поносить за этот час, видимо.

Закипев, требую директрису магазина и объясняю, что я понятия не имел о том, что в каждом размере существует множество подразмеров, закодиро- ванных на этикетке. Ди- ректриса встаёт на сторону коллеги и отказывается производить обмен. Понимая безвыходность ситуации и уже катастрофически опаздывая, требую продать мне правильную рубашку за любые деньги, там же переодеваюсь и вылетаю из мага- зина со словами: Как выяснилось намного позже, моя знаменитая жалоба ещё очень долго сотрясала серые сте- ны исторического особняка Dior по адресу Авеню Монтень, 30, прочитанная и пересказанная всеми сотрудниками.

Так передо мной распахнулись все двери модного дома, а мой банковский счет регулярно терял сотни тысяч долларов, необходимые для поддержания заветного статуса любимого клиента на Ближнем Востоке. Членов в нём немного, человек двести, причём новички почти не появ- ляются. Последний я избегаю всеми силами: Я не о местах сомнительной силы. Члены нашего секретного клуба получают доступ почти ко всему, что по- желают: С горкой, в середине января. Не напиться в номере до беспамятства и спуститься к завтраку в полвосьмого утра при полном диоров- ском параде и с ясным взором оказалось самым сложным а почему, вы думали, многие сидят в первом ряду в тёмных очках и с каменным лицом?

Другая головная боль в день показа — double-dressing. Все совершенно точно будут одеты в одну и ту же марку из одной и той же коллекции как двое- трое-четверо из ларца. Поэтому особо виртуозные члены клуба идут на особые ухищрения: Ещё в начале ноября я лично отправился в Париж, чтобы договориться о том, какой костюм придержат специально для меня надеть на показ в конце января.

Безусловно, в костюме из летней коллекции года в середине зимы будет прохладно, однако и весенняя, и уж тем более зимняя коллекция хоть и будут бойко продаваться в магазинах, среди настоящих модников к тому времени устареют безвозвратно: На самом показе — либо первый ряд, либо никакой. Это идеальное время сверить в уме рассадку со списком гостей кто стал центрее, а кого сослали на второй рядузнать последние новости клуба, завязать знакомства.

Дефиле обычно начинается вскоре после прибытия Карла Лагерфельда в качестве главного изюма в булке, который до сих пор не пропускает ни одного показа. Ему достаётся лучшее место в сере- дине первого ряда — я же чаще всего оказываюсь строго напротив. Кто надо и так знает, что вы. Любой показ будет выложен в Интернет спустя пару часов в лучшем качестве, чем камера телефо- на, поэтому настоящие ценители просто наслаждаются 15 минутами новой кол- лекции.

Максимум — запечатлеть финальный проход и благодарность модельера. На следующий день особо приближенные клиенты отправятся лично зна- комиться с коллекцией и сделать выбор гардероба на год вперёд. Удобно — это избавляет от необходимости вообще ходить по магазинам: Удивительное между- народное общество, почти что тайное собрание, которое объединяет не бизнес, спорт или политика, а желание хорошо выглядеть.

Ведь мода — это очередная игра, в которую играют люди. Пожалуй, одна из самых красивых. Возможно, белые беспроводные гвоздики-наушники могли бы органично сочетаться с шевелюрой Карла, но отнюдь не нашей.

Паоло Гваданьин Paolo Guadagnin Стилист: Джулио Мараньо Jiulio Maragno Модели: Мы, конечно, только. Лучше всего такой аксессуар подойдет для легкого круизного образа в паре с широкопо- лой шляпой.

Кстати, носить такой аксессуар можно не только с джинсами, но и с легким женственным платьем. Впрочем, выбирая розо- вый тотал, не стоит бояться, что выбор окажется чрезмерно броским. Этой весной самое время разрешить себе небольшую провокацию. Явный сигнал — нужно Мы живем в эпоху абсолютной про- быть смелее в своих желаниях!

Что ж, интересное решение: Мода на спорт-шик не ослабевает уже ко- торый сезон. Тем более что у брендов, подобных Louis Premiata или Nike, масса ярких и даже Lacoste Vuitton роскошных моделей спортивной обуви.

Мольберт художника Premiata Не просто принты, а целые картины и фотографии, перенесенные на одеж- ду — один из модных акцентов сезона. Однако в Balenciaga тоже решили не отставать. А вот реалисты или импрессионисты, краски или Weekend Max Mara монохром — выбор за вами. Многие боятся этого тренда, и совсем напрасно: Ча-ча-ча Loewe Off-White Бахрома призывает к действию: Это настоящий бунт против ску- ки и обыденности: Аделина Шарипова adelinasharipova Стилист: Copine воспевает красоту природы и рассказывает о том, как много восхитительных оттенков у морских пей- зажей.

Воздушные классические рубашки из тонкого органического хлопка и по- плина дышат белизной, на блузах прямого кроя красуются рукава-бутоны только что распустившихся цветов, на топах вьется кант из плюща, а тончайшие юбки в пол превращаются в бескрайнее, покрывшееся легкой рябью море.

Сейчас уже работает более универмагов и еще не менее 40 распахнут свои двери до конца года. Familia — это место модного шопинга для всей семьи.

Всего же в ассортименте магазинов Familia более брендов.